Он был невозможно хорош! И дело было не красоте,
которая, конечно наличествовала; тонкость и правильность черт, глаза той жуткой
синевы, что почти черны, волосы русые, вьющиеся, лёгкие, вот-вот он на них,
как на воздушном шаре поднимется вверх... конечно красота, иначе у неё с ним
ничего бы и быть не могло, потому что только очень красивого она могла полюбить.
И, может быть, лечь в постель, но вовсе не обязательно. Во всяком случае все
те, с кем она там оказывалась, были бесспорно христоматийно красивы, а её
обвиняли в коллекциони-ровании красавчиков, как породистых жеребцов. С другими
ничего получится не могло. Сколько бы её не пасли лучшие из лучших, богатейшие.
Знаминитейшие, если в них, в их форме был изъян, то ничто не помогало им получить
её. Даже дотронуться могли не мечтать. Легче было убить, чем заманить, купить,
запугать. Нет! Но дело было не в том, что он был по всем кретериям для неё,
похожий, если написать его, на женщину с полотен Климта, если б он стал неподвижен.
Дело было, как раз в движении в самой ж и з н и его лица, мимики, улыбке, ухмылке, пристальности
его взгляда внутрь неё, в лёгкой лукавости губ, разлёте хмурящихся бровей,
в пресловутом трепете ресниц очень длинных,
в звуке голоса, в бархотносте тембра его и в том, что услышать эту музыку
удавалось не часто, он был молчалив... Трудно отношения их назвать общением,
они редко разговаривали и всегда как бы ни о чём, если встречались в шумной
компании, или в узких корридорах старого факультета журналистики между лекциями,
и даже тогда, когда она приходила в его дом, к его маме заниматься ангийским
языком, ещё до ВУЗа. И в то же время их беседа с того самого момента, как
их представили друг другу, не прекращалась ни ночью ни днём. В аудитории,
когда их взгляды втречались, глаза его делались неподвижны, увеличивались,
и на дне их, если это было, она читала мысль за мыслью:
– Я знаю о чём ты мечтаешь, верно ведь, знаю
почему ты была вчера грустна среди общего гвалта и веселья, и совершенно зря,
это ничего для меня не значило... Я знаю какое блаженство можно испытать с
тобой, и только с тобой, но я не дикарь именно с тобой... не жди банальных
ухаживаний... слушай лекцию старушки Кучборской... не грусти... мы же рядом...
всё время.
Иногда
боковым зрением она наблюдала, как он наблюдает за ней, полуприкрыв глаза, и внутренняя дрожь-догадка проходила холодяще
огненной волной по её шее, плечам, спине – он целовал их, будто в забытьи
или в полусне.
Так недели проходили за неделями и страсть,
которую она всегда принимала за любовь, становилась острым кинжалом за её
пазухой.
Наступили зимние каникулы и она куда-то уехала
на две недели в зиму, в звёздные синие подмосковные ночи, когда бухаешься
в громадный сугроб навзничь, и над головой ветви огром-ных дерев сплетаются
с бегущими облаками, и если зажмурится, то от каждой звезды идут светящиеся
нити сплетаясь в сеть, в гамак грёз для души; а ветер шуршит и шуршит сухим
снегом на морозе, а ты качаешься и качаешься в этом космическом гамаке...
И никто не нужен тебе... А днём на балконе, когда кисти падают из окоченевших
пальцев, она писала свои картинки, и страсть к нему уходила, забывалась.
Когда вернулась, то в первый же день, в корридоре
у Коммунистической аудитории увидела его у стены, он стоял оперевшись руками
на стену, а между ними девица, похожая на пупса из «Детского Мира» с глазами
голубыми и плоскими, тоже, как кукол; и в эти блюдца, обрамлённые килограммом
чёрной туши он смотрел пристально-пристально, как на неё, но к ней он никогда
так близко не подходил и тем более её не удерживал. И медленно, ледяными лезвиями
вошли в грудь два кинжала – обиды и ревности, и она наблюдала за своей болью.
Ударом это не явилось, ведь она же никогда не принадлежала ему... он ей...,
но мукой сделалось.
Познакомившись с его избранницей, она была
совсем сбита с толку: та оказалась глупа и рассчётлива, совершенно горизонтальна,
паралельна всему примитивному, земному, материально-му... Зачем же ему это?!!
Да, она всегда путала секс с любовью небесной,
как чехи говорят «ласка небеска», и для неё одно не могло существовать без
другого, такое вот несчастье по жизни, такая беда. Не верила она, что этим
возможно заниматься без любви, не желала согласиться на такую подмену Бога
на беса.
Конечно, «на блюдцах» он долго не задержался,
хотя и прокувыркался с этой студенткой месяцев шесть. Её место позже заняли
«груди» похожие на другую куклу – «Барби». Что было потом она она уже не знала,
потому что вышла замуж, а вскоре получила диплом, и больше не появлялась на
роднои факультете. Он же диплома не получил... бросил эту глупую затею получения
высшего образования и занялся музыкой. Иногда ей попадались самиздательские
кассеты с какими-то безумными воплями и скрежетом, называлось это «Звуки Му».
Через 20 лет в Нью Йорке она на свалке
дисков по $1 за шт., мимо которой она шла по тротуару Soho на выставку, она
наступила на коробку, случайно раздавив её. Негретёнок – продавец тут же подскочил
и потребовал доллар за испорченный товар. Она подала ему и пошла дальше, но
он догнал, как честный торговец и всучил ей красивый пакетик, который явно
стоил дороже содержимого. Дома уже, разбирая сумку, она наткнулась на странную
покупку, раскрыла и ах-нула – на треснувшей коробке крупно было написано «Zvuki Mu», а на
обороте – его имя. И тогда ночью она нашла старую свою записную книжку, отыскала
его телефон и подумала, что врядли мог он переехать куда-то. Память закружила
её в прошлое и стала выбрасывать разные картинки из него: антикварный магазин
на Петровке, она бродит по городу, вернувшись из жарких стран, как по подводному
царствузабытого сна, бродит, как в дурмане, без смысла, толка и цели; просто не была тут сотни лет, и плохо узнаёт улицы, а магазины все незнакомые...
У них тогда произошла перестройка.. Плывёт в блаженстве: нет дел, некуда спешить,
запахи из детства вдруг врываются в неё из какой-то кофейни или пыльной летней
листвы пред дождём её юности. Блаженство воспоминаний. А вот и «лавка древностей»,
когда-то она писала сказку с таким названием... и она входит: старая мебель,
ломберные столики, козетки, бюро из карельсой берёзы, малахитовые пепельницы
с ложбинками для трубок – масса чудессных совершенно ненужных вещей, будящих
сонмы ассоциативных кругов. Из-за шторок, где находятся продавцы, кто-то появляется
на её пути с дежурным вопросом: «Вам помочь?» Интересно... в чём это они могут
ей помочь под лавиной всей нахлынувшей на неё той забытой жизни на Родине,
голоса матери, запаха первой выкуренной сигареты в школьные годы; любовей
и потерь, и мыслей о бренности и вечности человеческой жизни?... «Неужто они
такие умники, что смогут помочь выбраться из этого лабиринта образов, запахов,
звуков и чувств, давно утонувших в этом тумане её или уже и не её, какаго-то
общего прошедшего времени, о котором говорят,
что оно существует паралельно и постоянно...»
Она поднимает голову и видит что-то невыразимо
знакомое, щемяще близкое, но никак не находит ему имени... и чего-то очень
важного нет ещё. Чего-то не хватает... Ах, да копна кудрей – шара, одуванчика,
вместо них – шар беллиарда. Это он, Он!
– Боже мой, это ты?
– Боже мой, а это ты? Ах-ах.
Сколько лет... зим,... вёсен... Это живое лицо,
когда говорят брови, ноздри, ямочки на щеках,глазах, а только уж потом – губы.
Такое любимое, лучшее лицо в мире.
– А я здесь консультант по иконам. – Ах, да
она видела иконы; хорошие, очень дорогие, старые действительно. Она давно
не журналист, а живописец, и у неё тоже свой бизнес в Америке, галлерея. Но
причём тут всё это?... Зачем?
– Семья? Да, четверо детей невероятно похожих
на меня. Жена – деревенская девушка, хотел оздоровить генетику...
– Получилось?
– Да, нет, конечно, а девушка преобразовалась
в светскую львицу, ха-ха.
– А твой
чудный сын от моего друга юности?
– Сын – монах на Афоне.
Потом
ещё картинка: она звонит поздравить с Новым Годом кого-то из нужных на тот
момент людей, он оказывается в той компании, вырывает трубку:
– Здорово!
– Здорово! Ну, как? Нормально. А я читал твою книгу,... замечательная... там
ведь про меня тоже есть,... я теперь её ношу с собой – девушкам хвастаюсь.
– А тебя
они ещё интересуют??
– О,
ещё как! Целую. Поздравляю.
– Поздравляю.
И ещё одна картинка из прошлого такого давнего
студенческого: Гуляет компашка до рассвета, она приводит подружку, ныне давно
покойную, Леночку, хотела выдать её замуж за одного из приятелей... И там
оказался – Он. Он без девушки «грудь» и без пупса «блюдца»; просто тот, кто
смотрел на неё во все свои волшебные глаза в Коммунистической аудитории и
тот, что безмолвно говорил с ней. Засиделись. Вся компания решила заночевать
до первого городского транспорта. И вот тот друг-весельчак, которого она собралась
женить на своей подружке, друг ей близкий знавший тайны девечьего сердца,
выплаканые не раз ему в лацкан джинсовой куртки вдруг кричит:
– Ребятишки! Аттракцион! Она – одна, случай
небывалый. Он – один, редкий случай. Она хотела меня женить, давайте лучше
мы ИХ женим!
– Давайте – давйте! – общий гвалт, тащат подушки,
душистое бельё, ржут, как кони, поднос с шампанским; развлекалово – первый
сорт! Запихивают их в спальню родителей-хозяев дома, отсутствующих, конечно
и... запирают на ключ. Ждут, подслушивают, сопят, хихикают. Двое сидят на
шикарном ложе-ампир, в доме много антиквариата; настоящий альков. Сидят молча
и смотрят друг на друга. Он наливает шампанское и, не чокаясь, они медленно
его пьют... долго, им некуда торопиться... И за дверью все разбредаются и
засыпают, забыв о шутке, которая явно не удалась.
Тихо, тихо, только редкие предрассветные птички
тенькают за окном. Она закрывает глаза, как бы отвечая ему, - «Да...». И он
берёт лицо её в ладони, и она чувствует, как пристально он рассматривает всё в ней, до глубины души её и сердца её,
и как он всё понимает в ней и любит, но не
по-земному. Он прислоняется щекой к её щеке, и его кожа такая же, как девечья
прижимается к её прохладной коже. И так они замирают, склонив голову на плечи
друг-друга, как делают лошади, засыпая на лугу росистой ночью. Страсть? Нет
никакой страсти в любви, в ней расстворение, расстаивание, взаимопроникновение,
соединение двух в «единую плоть». Нет в ней и слов изреченных, всяк человек
ложь.
И бывает отлив и прилив под луною. И они плывут
под глубокой водой, где нет звуков земли, где тайна – всё... засыпают. И пока
спят они, эти двое самых гибких и сильных из породы одиноких странников, обнявшись
на кружеве чужой постели, вода отливает... и наступает громкий солнечный день.
Все ушли из квартиры, их спальня уже не на ключе. Город грохочет грузовиками
и пахнет квасными летними цистернами. Он провожает её по Фрунзенской набережной,
до метро, говорит:
– Я позвоню... – и исчезает... на всю жизнь.
И вот она набирает номер своей учительницы
Английского языка, тот, что знала в детстве наизусть, и именно Он снимает
трубку, у него раннее утро, и она слышит в квартире голоса.
– Это я, – говорит она.
– Я узнал, – говорит он. – Что-то случилось?
– Нет, Слава Богу.
– А что же?...
–Я просто решила спросить тебя, пока мы оба
живы, почему?
– Потому что с тобой можно только навечно и честно до самого донышка,... а я был не готов, я боялся... и сейчас
боюсь.
– Теперь понятно. Спасибо. Как дети?
– Малыши нормально. А старший вот, помнишь
моего младшего брата, которого похоронили таким молодым, наркотики, помнишь?...
– Да. Тот же недуг... А, это очень современная
проблема, кажется, теперь у Вас там, в России, уже каждый второй... больше чем здесь.
– А твой как? Не расстригся из монахов?
– Нет некогда, грехи замаливает мои и твои.
– Да, я слышал, что мы потому живы, что они
за весь глупый мир наш молятся...
но подожди, а я-то тут при чём, почему мои-то?
– Потому, что ты ему ближе других чем-то.
– Чем же это? Мы же не знакомы с ним.
– Ну, это совсем не обязательно... ведь он
же сын твой... самый старший.
Шерше ля фам или грустая шутка – кергуду
«Ищите женщину», как корень всяческого зла – это измышление мира, которой лежит во ЗЛЕ. Но если мы начнём искать истинной корень всех проблем и несчастий, то всегда найдём его в м у ж ч и н е обязательно его слабость, либо его некчёмность, либо его блудливость и эгоизм, лежат в основе любого зла, творящегося на Земле, а особенно в семье. Полное отсутствие в нём всего того, что считалось мужественностью и рыцарством в века иные, и его неспособность быть верным, честным мужем и заботливым отцом, хуже того – его настойчивое нежелание признать когда-либо эту свою некчёмность, каприз-ность, суетливость, несмышлённость в земном и тем более в Вечном, с его же не её, затя-нувшимся до 50-ти – 70-ти, а то и до гроба подросткового периода; его постоянные пре-тензии к женщине? О, это естественно, ведь он не мужчина по сути и ощущает женщину существом более сильным, выносливым, сообразителным, приспособленным, ответствен-ным и за себя и за детей, и ещё и за него и его детей. У неё под крылом у него все впоряд-ке, спокойно около неё пока она терпит его, как старшего ребёнка. Но вот – бунт! – она устала, хочет быть счастливой, быть слабой и быть за мужем, в Гармонии со своей приро-дой. И выкрикивает ему в лицо, что он ей этого не может дать! Тогда он ищет защиты от одной женщины у другой. Мать ругает – бежит к жене, жена впала в возмущение – ищет тишины и оглаживания у любовницы, любовница предъявила на него права и счета; сломя голову, летит от неё к третьей, а чаще, конечно, назад к жене или к маме. И так, как за-шоренная собственной несостоятельностью, не цельностью лошадь мечется, по кругу по кругу, по кругу десятилетиями. Где мудрецы? Где аскеты? Где честные, где верные, где сильные, ловкие, взрослые, нежные, носящие женщину на крепких руках, воспитывающие ответственно своих детей без хамства, истерик и унижений, от которых заболевают дети. О где способные достойно содержать свою семью? Ну хоть один – единственный есть? Где высокодуховные мужички, которые не любуются собой в зеркало. Покажите, приве-дите за руку живого. Встану перед ним на коллени... Я его всю сознательную жизнь жду и пасивно ищу, т.е. мечтаю встретить.
«Подлость» женщины – всего лишь инстинкт самосохранения, она только, бедная, реагирует. Поняв, что муж – утлое судно, с которым вся семья идёт ко дну, что положительных эмоций от него не жди – одни разочарования и проблемы, пугаясь за детей, она начинает ози-раться вокруг, может быть есть кто-то на-дёжнее? Страх гонит её на поиск. И, если она на своё счастье и несчастье нашла «замену», в чём, конечно, заблуждается, п.ч. всегда меняет мыло на шило, а шило на мыло, выбирать-то не из кого. То какая же лютая ненависть обрушивается на неё «как посмела?», какие козни пойдут вход от бывшего супружника. О, берегись, он ничем не побрезгует, он воодушевит на борьбу с неверной женой и свою мать и тёток, и сестёр и любовниц, сослуживцев, сосе-дей... соберёт целое кодло. А почему? От всё той же слабости, ему одному худо, и не хватает ума, сил противостоять жене и правде, кото-рой больно взглянуть в глаза и он их, занимает у её соперниц.
Во полководец! Горд собой, затравит женщину насмерть во главе бабьего же войс-ка наймёт адвоката, дружки-то его в это время будут сами пытаться схватить, по-пользовать то, что «плохо лежит», т.е. уже не с их дружком лежит и может быть плачет. А ему пробубнят, что, мол, это сугубо ваши семейные дела, нам вмешиваться не удобно... не по-мужски. Начнётся травля зайца с зайчатами озверелым зверьём на всех уровнях от телефонных звонков до судов, разделения имущества, отбирания детей, лишения мате-ринских прав. А где же корень-то зла с чего всё началось? А, в нём, голубчике, корень-то и есть. В е г о бегстве от ответсвенности, трусости, самовлюблённости, желании сразу всем угодить, мелочной хитрости, продажности. И в том, что он, не получив биологии женской, украл за 2 последних века у женщины всё, что делает женщину обольстительной вплоть до тряпок, причёсок, серёг, браслетов и кокетства. Он психологически сам давным давно ба-ба до мозга костей. И как женщине такого любить и уважать, если она не полная дура или не хитрющая лицимерка.
И вот баба «с яйцами» * отбивает себе место под солнцем у той, которую Бог сотворил женщиной изначально. И война эта не на жизнь, а на смерть пер-вично происходит в браке, в семье, на душах и головах детей, а потом на службе в корпо-рациях и компаниях. Он голубчик, позиций не сдаёт, права качает, играет мышцами, пос-тоянно фальсифицируя ситуацию, орёт: Я – муж, я глава, «женщина, жена убойся мужа своего», т.е. потворствуй всем моим безобразиям безропотно, кротко, ноги мне мой и эту воду пей. Обожай меня!!! Всё прощай и молчи! А на работе: «No pasaran – тёток не пус-кать!» На этой-то почве и расцвёл, и укаренился, и узаконился гомосексуализм, размахнулся побед-ным флагом VICH инфекций по всему старому и новому миру, который лежит во зле.
Это ли не сатанизм в чистом его виде?!! укоренившийся в ежедневности нашей грустной жизни. И так, мирская поговорка «шерше ля фам» остаётся верной, но только в том случаи, если фам – та, новая, у которой под юбкой кое-что скучно болтаеться, когда дело касается обязанностей, скромности и ответственности и из-под юбки торчит, как только запахнит удовольствиями, развлечениями и похотью.
Если бы мужчины способны были бы заглянуть в пропасть моего презрения к ним, то голова бы их закружилась, в желудке что-то оторвалось, как-то бы очень стало страш-но и пусто в паху, и им бы ничего не остовалось, как сжавшимся сердцем, рухнуть в неё, в пропасть, с головокружительным свистом и долго-долго достигать дна с неописуемым ужасом в душе, а достигнув – разбиться вдребезги, не оставив даже скелета, только в прах. Что, собственно говоря, и произойдёт с каждым из них после физической естественной смерти, не считая тех покаевшихся едениц или убиенных женщинами. Покажите мне достой-ного... я встану перед ним на колени... правда я давно уж стою пред Ним на коленях, п.ч. Он – единственный Мужчина, Друг, Отец, Защитник – Бог... хотя поговаривают, что у Него нет признаков пола.
* читай – мужчина
B РУССКОЕ Православное Рождество в столице
США произошло беспрецедентное событие: российское посольство распахнуло для
гостей почти из ста стран мира высокие золоченые двустворчатые двери своих
богатых залов с наборными паркетами, каминами, со сверкающим хрусталем люстр
и канделябров, с елью под потолок. Нескончаемый поток нарядных детей с родителями
со всех континентов, как в "Синей Птице", счастливой вереницей шествовал
под плещущимся на ветру, вознесенным высоко в вашингтонское небо флагом России.
Предчувствию новогодней сказки помогало очень необычное в зимнюю пору зрелище
- фонтаны, пущенные специально ради праздника Рождества, вздымали звенящие
струи, приветствуя всех входящих. Было ли что-либо подобное когда-нибудь?
Думаю, нет, если только в последнем предвоенном 1913 году, но, конечно, намного
скромнее. То, что предстало взору теперь, поразило всех: взрослых американцев
и маленьких, русских зарубежья и русских, которые помнят елки своего советского
детства. В посольстве, естественно, нет профессиональных актеров, певцов,
танцоров, нет режиссеров, костюмеров, нет денег в конце-концов, чтобы создать
такое яркое, богатое роскошными костюмами, музыкой, пляской, световыми эффектами
представление. Откуда же все это явилось? Русским Духом! Идея пришла Светлане
Ушаковой, жене российского посла в Вашингтоне, не иначе, как от Рождественских
Ангелов, а дальше все понеслось на быстрых крыльях: учителя посольской школы
и родители учеников в прямом смысле днем и ночью, по сменам кроили и шили
в школьных классах; технические службы готовили залы к празднику, а учащиеся
после уроков репетировали, репетировали и репетировали. И вот 6 января, когда
в Москве пробило 12 часов ночи и наступил день Рождества, здесь, в Вашингтоне,
к елке вышел старейший священник Свято-Николаевского Кафедрального Собора
Православной Церкви в Америке протоиерей Дмитрий Григорьев и на двух языках
рассказал собравшимся о русском Рождестве, поздравил всех - девочки старших
классов в шитых золотом и серебром сарафанах и кокошниках поплыли под музыку
Чайковского, как ансамбль "Березка", мелко-мелко перебирая сапожками;
в белых мехах с прозрачным шлейфом из снежного газа появилась Метель с крохотными
девчушками-снежинками... Как разноцветные бусы веером по полу (так тут принято
сидеть) рассыпались детишки из Японии, Африки, Европы, Азии, Латинской Америки
и, открыв рты, замерли на целый час, слушая сказки про Бабу Ягу, Лешего, Снегурочку,
Деда Мороза, про скоморохов, словом - все то, что знакомо нам с детства, а
для них неслыханно-невиданно - исконно русское... Неохотно гости покидали
Золотой зал с елкой, и, чтобы подсластить расставание и чтобы все было, как
в России, Дед Мороз и Снегурочка вкладывают в руки каждого красивый мешочек
с "Мишкой косолапым", "Красной шапочкой", "Трюфелями"
и обязательным новогодним суфле, как в Колонном зале, в Кремле, в Лужниках.
750 детей с растроганными глазами и благодарными улыбками, прощаясь с хозяевами,
спрашивали наперебой, можно ли прийти сюда снова на следующий год, и посол
России заверял, что можно, что и в этом году будут еще праздники, ибо у русских
много подобных традиций.
Живут три человека под одной крышей своего
родного дома. Муж, жена, сын. Жена мечтает, как ей кажется, о другом муже,
муж-отец - о холостяцкой свободе, сын - о молодой жене, о свежей струе в невеселой
семейной жизни. Каждый из них очень одинок. Каждый из них привык к одиночеству
и умеет по-своему занять себя так, чтобы его не замечать. Отец работой и спортом,
мать уходом за собой, что занимает много времени. Сын - учебой и компьютером.
"Глава" семьи рано заваливается в спальню, читает, слушает бесконечные
политические новости и рано засыпает. Жена уединяется в гостиной, смотрит
по телевизору какой-нибудь красивый мелодраматический фильм, чтоб забыться
и помечтать. К ней часто присоединяется сын, они близкие души, но оба устроены
одинаково - сыновне-материнская любовь друг к другу не может заполнить сердца
целиком, и оба ждут... Она, несмотря на возраст, подсмеиваясь над собой, Принца
(наверное престарелого), а он, конечно, юную Принцессу. Наверно, живут они
в полном достатке и без особых проблем? Нет, но мечтать о достатке они не
умеют в отличии от отца. Нельзя хотеть чего бы то ни было слишком сильно -
не получишь, это Закон. Желаемое ими остается недостижимым. Сын никак не встретит
Девушку, отца видят насквозь с его тайнами Полишинеля, а он только прячет
глаза и старается проводить выходные в семье, мама ждет Любовь.
Маленькие радости как-то примиряют каждого
с Несчастьем... так и течет жизнь год за годом. Почему? Зачем? Что же нужно
изменить? Они ходят в церковь и молятся, просят, сын и мать плачут, иногда
друг у друга на плече, и друг друга утешают, как умеют, они - едины, а муж
злится в одиночестве. В общем, все почти как у всех, но вот весь ужас в том,
что она не желает притворяться, что все в порядке, улыбаться и молчать. Она
ропщет, кричит, иронична в адрес мужа, не ценит то, что имеет, грозится уйти,
скандалит. Она не принимает правил общечеловеческой игры. Она не может смириться,
что единственный Он, настоящий так и не пришел или она проглядела Его. Не
умеет стяжать кротость, постоянно куда-то рвется, бьется, как раненая птица
в клетке обязательств, порядочности, чувства долга и боязни за сына. Другая
давно завела бы втихоря любовника и была бы дома весела и со всеми приветлива.
Эта не хочет лжи и грязи. Нет ей покоя, нет покоя около нее. Не по-людски.
А не хочет она как-раз и по людски - по-свински, хочет по-ангельски...это
на земле-то...
Когда-то она была влюблена в мужа, потом догадалась,
что не в него, а в образ, который сама сочинила, но долгие годы не желала
верить в это... потом пришлось признаться себе, что так все и обстояло. И
не единожды этот путь был пройден, это не первый брак, финал только тот же.
"Уж меджнунов нет на свете.
И Руставелли нет на свете,
Кто меня поймет?"
Неистребимое желание понять Замысел Божий о
себе гложет ее поедом: если не для всепоглащающей вечной Любви, то тогда зачем?
Как каторгу тут отбывать, будто инопланетянки этими земнородными - хладнокровными.
Зачем я пришла на эту планету, зачем так сложно устроена, к чему все эти связки-узлы-клубки
с людьми, которые не интересны, пусты, даже на короткие поровы не способны,
рацио у них вместо сердец. Чего от меня хотят? Где мой Путь? Лихорадочный
поиск смысла рождает новеллы, полотна, она успешна, даже знаменита... и все
это не греет ее, не радует, в лучшем случае, в худшем - сменяется депрессиями,
апатией. "Если бы я могла полюбить мужа, увидеть его как-то по-новому....
Если бы я могла жить только проблемами сына..." Но заставить любить невозможно.
И рассуждает она о себе так: "Я искала романтики, страстей, пылания духа,
а это, видимо, ничего общего с земной любовью не имеет. У них .. - "Тяготы
друг друга носите!" Я никого не люблю и не любила, я - скопец. Но ведь
это неправда, я не встречала жены самоотверженней, чем я, матери, более страдающей
и жертвенной, чем я. И тягот столько подняла чужих и несла и несу! Учила,
спасала, вылечивала то от чего врачи отказались, баюкала, берегла, карьеры
строила, содержала, ободряла и как жалела...Что же тогда говорить о других,
если я "не любила"?" И она неизменно вспоминает умершую жену
князя Андрея, из "Войны и Мира", ее лицо в гробу с немым вопросом:
"Что же вы со мною сделали?" И добавляет .. "Ребята! За что?"
Когда-то совсем молоденькой, в первом еще браке,
бездетном, с ней произошел странный случай. Муж ее был шахматный фанат, она
следовала за ним, как нитка за иголкой, без него более получаса не могла,
чтобы быть с ним, спасала его от армии, не задумываясь о последствиях для
себя, шла на подлог, обман, авантюру, если бы ее тогда поймали, грозила ей
тюрьма вполне всерьез. Потом из ВУЗа в ВУЗ его перевела, поставив всех на
ноги, получив подпись Министра Образования всей страны; с его зачеткой по
преподавателям бегала, на работу с дневного отделения университета ушла, он
то только в шахматы играл... Под лютую ненависть его семьи себя подставила,
его защищая от них и от жизни... Только бы с ним, с единственным... И вот
повез он ее на дачу к знаменитому гроссмейстеру. После обеда все поднялись
на второй этаж, и в каминной началась партия, гости окружили игроков. Она
же бродила от окна к окну, разглядывая виды зимнего леса и сада, даже сделала
набросок рябины на снегу. К шахматам поначалу была она равнодушна, но к этому
времени испытывала глубокое отвращение, как к чему-то мертвому и ледяному,
застывшему, враждебному ей. Все более забытой, ненужной чувствовала она себя
среди этих людей в этой огромной даче. Нашла кожаный диван в маленькой теплой
комнате, прилегла, глядя через стекло на темнеющее небо, и задремала на закате.
Когда проснулась, то ей было уже очень грустно,
прежде всего от того, что совершенно не понимала, зачем она здесь... Но далее
мысли потекли не в направлении будущего, а в прошлое. И вспомнила, как в последний
раз видела свою мать на вокзале 15 лет назад, и что мать ведь не умерла, а
где-то живет, но она - дочь ей никогда не была нужна, и что они постепенно
забыли друг о друге, и ее боль подернулась таким туманом прожитой после этой
разлуки целой жизни, что она уже сомневалась: а была ли та женщина с пышными
волосами в яркой широкой юбке и кружевной блузочке ее мамой и потом - было
ли это вообще все в действительности или она видела это в кино или в какой-то
детской грезе.... Этот вокзал, букет флоксов... "Зачем она дала мне родится?
И зачем ей то это было нужно, чем мама руководствовалась?" - этот вопрос
часто плавал в ее размышлениях, размытый, неоформленный и быстро таял, как
сигаретный дым, так никогда и не получив ответа в ней. Так по-разному они
были устроены, совершенно чуждые ей ценности ее матери всегда были ей не понятны.
И вот теперь опять, зачем все это, я не нужна ему вовсе, они все забыли обо
мне, "ну и пусть!", да и мне никто не нужен, только вот понять бы
зачем, зачем все это - рождение, жизнь всегда с какими-то далекими людьми,
даже, если тебе и втолковывают, что это твои родные.... Почему, зачем пришлось
оставить любимого и выйти за того, которого подвинула к тебе судьба? В чем
смысл всего этого, как понять.... А что впереди? Опять цепь всяческих событий,
поступков, все время среди чужих... Она поднялась.... Очнувшись от этих размышлений,
увидела яркую блистающую звезду, и вместо счастья, которое всегда приходило
к ней со звездами, ощутила невозможную обиду на жизнь, на свое одиночество
на Земле, на испытание, которое ей навязали в этом рождении, бросив в огромный
и жесткий мир одну-одинешеньку и как ей в этом мире всегда тяжело. Зачем-то
встала с дивана, заплакала и, выходя в коридор к лестнице, поняла, что прошло
уже очень много времени, а муж ни разу не хватился ее, и решила тихо уйти
и дойти до электрички - уехать. "Разве я хочу чего-то плохого? Разве
это не верно, что я должна быть для него Центром Вселенной, как он для меня...
Надо уходить от него, совершенно же ясно, что я ошиблась, он - не меджнун*".
Ступила на лестницу. Она не спотыкалась, а вроде как-то ступила мимо и за
перила не держалась, и оказалась как бы в невесомости и полетела, мелькнуло,
что не больно ударилась на повороте о деревянные лаковые доски, их она очень
хорошо помнила - мореные, темные и... влетела в темный пассаж, похожий на
тоннель метро, но со стеклянными стенами. Было сумеречно, летела она на спине
горизонтально и пыталась разглядеть, что вокруг. Где-то далеко-далеко впереди
видела Свет. Летела ногами вперед и вспомнила сон Марины Цветаевой, как та
летела над Прагой, тоже на спине и ногами вперед, и догадалась, что Марина
там, впереди... и все свои Там.
Вдруг голос далекий зовет ее по имени, кричит,
голос знакомый и кроме звука еще что-то связанное с ним бьет молнией в грудь,
и вспышка, свист разрезаемого с дикой скоростью пространства, чувство острой
жалости в груди к тому, кто зовет ... и она открывает глаза и понимает, что
лежит на гроссмейстеровой даче, на полу у лестницы, голову ее обхватил муж,
вокруг топот, паника, стакан с водой, возгласы. Ее тащат куда-то на террасу,
открывают двери в сад, закутывают... но она цела и невредима. Ночью дома они
лежат уже в постели, и звонит кто-то встревоженный, расспрашивает... и муж
ему говорит: "Вы видели к а к о е обиженное лицо у нее было? Видели?
Я не смог бы жить, если бы она с таким лицом умерла..." Он лгал сам себе
и всем. Скоро, уже через пару дней забылось все, и даже, если б умерла, забылось,
и жил бы среди своих, не выпрыгнул бы, не поднялся, нашел бы такую, для которой
любовь - тоже пережиток, гормональная ловушка, не более. Жил бы он, кочуя
из ловушки в ловушку и ... забыл бы и ее и смерть ее с таким лицом ... все
забыл.
Потом была большая жизнь с непониманием, ревностью,
борьбой, примирениями, потерями, изменами, прощениями, болью... разводом,
после которого у него было такое обиженное лицо, как может быть только у человека,
который так и ничего не сумел понять ..., но все жили дальше. Потом еще одна
более длинная во времени супружеская жизнь со счастьем и с недоверием, долгими
далекими путешествиями и с подозрениями, с удачами и с муками, с тяжелыми
болезнями ребенка, выживаниями, переживаниями, свершениями, с восхождениями
и скукой, равнодушием, разочарованием, грезами и мечтами...
Для чего и это все было прожито?
И иногда перед рассветом, засыпая под щебет
птиц и похрапывания стареющего потолстевшего супруга, засыпая, она спрашивала
себя: "Зачем тогда я вернулась на голос того, любимого, зачем услышала
крик его отчаяния? Молния сочувствия пронзила, и я сделала выбор остаться
с ним. Господи! Прости меня за глупый выбор! Прости! . Может быть я была уже
совсем близко от Тебя в том конце тоннеля... Так мягко забрал, но так легко
вернул меня ему. Почему? Потому что земняя любовь между людьми все-таки важнее
для Тебя, чем любовь к Тебе, и чем Твоя любовь? А я видно как вакцина Твоя
со своим "безумием" внедряюсь в их медленную кровь и прививаю им
Любовь, и может быть они когда-то перестанут все взвешивать и сумеют просто
и безоглядно любить. И для этого ты послал меня сюда? Такое вот служение?
И сама я иду на растерзание в холод человеческого Равнодушия и Расчета. Тогда
Ты ждал меня? Но нас разлучил тот слабый и чужой, который казался своим и
самым дорогим, и сколько еще он снова меня мучил.... И все это для него, для
них, так невозможно долго живу я здесь без Тебя....
* меджнун (арб.) - обезумевший от любви.